Слово о поэте. Ирина Булгутова.

18581698_1414587738632259_562117070537523130_n

20 мая родился бурятский писатель Балдан Насанович Ябжанов (1927-1996), сегодня исполнилось бы 90 лет со дня его рождения.
Помню писателя с детства, тогда к нам в школу часто приезжали писатели и поэты нашего литературного объединения имени Мунко Саридака.
Помню случай, который стал основой одного из его произведений. Мне было лет десять, когда в нашем селе потерялась бабушка в весьма преклонном возрасте за 90, страдавшая потерей памяти, ушла из дома и не вернулась, искали её три дня всем селом, а на третий день выпал какой-то необыкновенный снег, было какое-то безмолвие в природе и пушистый-препушистый снег, помню, как взрослые жалели ту бабушку, дескать, всё, замерзла она где-то. Потом летом уже, по пути к койморским покосам нашли её, видимо, шла она в беспамятстве своем на место своего прежнего поселения, предполагали люди.

И вот спустя годы в журнале «Байгал» я прочитала рассказ «Эхын зүрхэн» (Сердце матери) Б. Ябжанова и была просто потрясена, увидев, как писатель переосмыслил ту житейскую в общем-то историю, это был не рассказ о гибели выжившего из ума и памяти старого человека, это был гимн матери, потерявшей сыновей на войне, описывалось, как она в предчувствии смерти возвращается к основанию своего дома (гэрынгэй hуурида), в каком-то мистическом пространстве между жизнью и смертью вновь встречается со своими погибшими детьми, и да, тот самый снег шел и шел, когда она уходила в вечность.

В повести Балдана Ябжанова «Эхэ шоно» (Волчица) воспроизводится история семьи волков от ее возникновения до гибели, многие эпизоды повести, в том числе и случаи на охоте, раскрываются с точки зрения самих животных. Повествование включает в себя две ретроспекции: в начале, когда волчица с выводком ждет отца семейства – добытчика, раскрыта предыстория волчьей семьи до рождения волчат, вторая ретроспекция появляется после гибели волка в ловушке, устроенной людьми, опять же с точки зрения волчицы воспроизводится момент первой встречи волков. Автор выстраивает свою концепцию природной жизни, сохранение баланса в которой возможно только при соблюдении естественных законов, поэтому возникает противопоставление людей и животных, поведение которых, в отличие от людей, определяется только биологическими факторами. «Өөрын табисууртай өөрын ёhо жаматай байгаалиин олон тоото үринэрэй зарим нэгэнэй амидаралай түлөө нүгөө бэшэнэйнь ами бэе хороогдохо ушар зохёолдобо» (Свой замысел и свои законы есть у природы, по которым ее многочисленные дети ради продолжения жизни одних вынуждены отдавать свою жизнь) [1, с. 52]. В структуре повести важное значение имеют две сюжетные ситуации «случай на охоте», ведущие к столкновению мира животных и мира людей, которое становится возможным в контексте общей экстремальной ситуации военных лет. Первый эпизод охоты — это нападение волка на жеребца, второй – волчицы на стельную корову, в обоих случаях нападение на домашний скот превращается в схватку, это столкновение хищников и травоядных становится проявлением вечного противоборства разных начал природы. Как поражение волка в схватке, так и победа волчицы ведут к их дальнейшей гибели от руки человека. В авторской концепции природные законы мудрее и совершеннее людских, охота в животном мире происходит ради выживания, определяется на уровне инстинктов, людям же самим надо устанавливать меру, придерживаясь традиционных воззрений. Регулятивная функция мифосознания раскрывается в ситуации, когда охотник не стреляет в беззащитную волчицу, плывущую по озеру с волчонком в зубах, вспомнив предание о том, как когда-то другой охотник убил волчицу, переносившую вплавь в зубах своих детенышей. Наказанием ему стала потеря собственной семьи. «Тэрэ браконьерэй гэр бүлэ, hамга үхибүүдынь бултаараа гээгдэһэн гэхэ. Юундэб гэхэдэ, тэрэ шоро муута буудалгаараа ганса шонын үринэрые бэшэ, харин өөрынгөө уг узурые, үри hадаhые үндэһөөрнь таһалжархёо ха…» (Семья того браконьера — и жена и дети все погибли, потому что тем роковым выстрелом он прервал не только волчье потомство, но и оборвал корни и ростки своего рода» [1, с. 57]. История об охотнике, нарушившем негласные запреты природного мира и получившем соответствующее наказание, раскрывается в вставном рассказе, в котором дается мифологическое представление о всеобщности законов бытия, о незримых связях в мире. В повести «Волчица» прослеживается история мести как волков, так и людей. Нападение волков на домашний скот вызывает преследование семейства со стороны людей, в ловушке погибает ослабевший от травм волк – глава семейства, человек беспощадно убивает все волчье потомство, волчица же, которая мстит людям, не убивает человеческое дитя, так как материнский инстинкт в ней оказывается сильнее. Сам показ жизни волков с внутренней точки зрения, некоторые сюжетные моменты, в частности, волчьей мести людям за погубленное потомство схожи с линией повествования о волках Акбаре и Ташчайнаре в романе Ч. Айтматова «Плаха», не вдаваясь в причины сходства сюжетной линии, отметим лишь, что «Волчица» Б. Ябжанова была напечатана в журнале «Байгал» в 1984 году, «Плаха» Айтматова впервые была опубликована в журнале «Новый мир» в 1986 году.  Сюжетная линия повести «Волчица» определяется общим контекстом авторских размышлений о закономерностях естественной природной жизни, в которую, по традиции, вписывается жизнь человека.

В рассказе Б. Ябжанова «Бар хүсэтэнэй хурим» (Медвежья свадьба) сюжетная ситуация «случай на охоте» — это встреча охотника с медведями и его чудесное спасение. Как известно, «сюжет встречи охотника с медведем в тайге является распространенным в литературах народов Сибири, что обусловлено как жизненным материалом, который служит сюжетной основой для большинства произведений, так и общностью фольклорного пласта культур многих сибирских народов» [2, c.194].

Ситуация в рассказе раскрывается с точки зрения старого охотника, хранителя традиций Найдана-таабай, вспоминающего случай на охоте, произошедший с ним в юности, то есть в какой-то степени это охотничья байка. Охотник оказался свидетелем брачных игр медведей — «свадьбы», куда явилось девять особей, причем медведи — это и «хангайн баатарнууд» (баторы Хангая), и «хангайн хүбүүд» (сыны Хангая) и «кавалернууд» (кавалеры), и «хүрин дэгэлтэй» (бурополые) и «дулаан дахатан» (теплошубые), а медведица — «haншагта хатан» (длинновласая царица) и т. д. [3, с. 78-79].  Эвфемистическое название медведей свойственно тотемистическому мышлению, в котором они почитаются как «хозяева тайги» (тайгын эзэд). Такое уважительное отношение характерно для сознания охотника, который включен в единую энергетическую цепочку со всем живым миром природы и может достичь успеха только в органичном взаимодействии с ним. В тотемистическом миросозерцании, как известно, «человек и окружающая действительность, коллектив и индивидуальность слиты; а в силу этой слитности общество, считающее себя природой, повторяет в своей повседневности жизнь этой самой природы» [4, с. 52]. Автор дает две версии чудесного спасения охотника, по первой из них, охотник Найдан сумел уйти живым со «свадьбы» медведей, потому что у медведей тоже есть «память о предках», когда медведи замечают присутствие охотника, он отважно кричит им: «Би Баасанай ашаб! Зогсогты!» (Я — потомок Баасана! Стойте!» [3, с. 80]. Напоминание об отважном охотнике Баасане, который в юности убил огромного медведя-альбиноса — «первопредка» медведей «воздействует» на них, и они отпускают охотника, не причинив ему вреда. Старый охотник дает и другое объяснение своего спасения, в основе которого народное понимание: «Баабгайнуудшни, хубаа, хуримаа хэжэ байхадаа, амитай юумэн бүхэндэ, угаа ядахадаа буутай ангуушандашье хоро хүргэдэггүй амитан юм ха. Тэдэшни, хубаа, амидаралай эхи табижа байхадаа, амидаралай үндэhэ таhалдаггүй амитан гээшэ ааб даа. Харин баабгайнуудай жаргалаа эдлэжэ байха үедэ ангуушаншье баhа тойрожо гараха ёhотой юм. Байгаалиин жама ёhо иимэ юумэл даа» (Медведи, паря, во время своей брачной поры не причиняют вреда живым существам, даже охотнику с ружьем. Они, паря, когда дают истоки жизни, не обрывают корни и ростки её. Но и охотник в эту пору их земного счастья должен обходить их стороной. Таков закон природы» [3, с.80].  Соблюдение неписаных законов природы мыслится обязательным для людей и в другом рассказе Б. Ябжанова «Ɵɵдэнь шэдэһэн шулуун» (Камень, брошенный вверх), в финале которого сюжетная ситуация «случай на охоте» —   случайное, казалось бы, убийство охотника его племянником оказывается закономерным в контексте мифосознания. Из представления о существовании вечных незыблемых законов природы исходит комплекс мотивов «запрет – нарушение ­­– наказание», так, эта идея звучит в самом названии рассказа Б. Ябжанова.

В основе сюжета постепенное постижение молодым человеком, от лица которого ведется повествование, законов природы. Изображается несколько эпизодов охоты на животных дяди и племянника, эти сцены имеют важное значение в развертывании сюжета. В первой части охота в запретный брачный период на изюбра воспринимается юным охотником как хищническое убийство и вызывает неприятие, во второй части охота на белок пробуждает у него охотничий инстинкт и азарт, в третьей — он добывает ценный мех соболя. В охотничьих рассказах Б. Ябжанова всегда есть авторитетный носитель народной точки зрения, раскрывающий традиционные мифологические представления. В охотничьих рассказах это тотемистические воззрения, которые проявляются в самом моделировании мира на самых разных уровнях произведения, например, в цитируемой автором бурятской пословице, в которой ситуация описана с точки зрения изюбра: «Дууем шагнахаа ерэhэн хүн минии наhые абаг, амиием таhалхаяа ерэhэн хүн эбэрэйм наhые абаг!» (Кто пришел послушать мою песню, пусть возьмет мои годы, кто пришел прервать мое дыхание — пусть возьмет количество лет рогов моих!» [3, с. 93]. Здесь прослеживается не только свойственное тотемизму неразличение субъекта и объекта, здесь в этом пожелании-проклятии выражается магия действенного слова, слова изюбра призваны продлить ему жизнь, человеку-охотнику как бы дан выбор, если он принимает пожелание долголетия в первой части, то он сохраняет жизнь животному, в противном случае, он принимает на себя проклятие. Весь механизм здесь основан на непроизвольной вере человека в слова и их значение в минуту первоначального восприятия. Мотив кровнородственных связей с миром природы своеобразно реализуется непосредственно в образах самой крови: «Бугын алтан амияа табиха, хүдэлсэгүй болошоходонь, Хуржаан абга шоно шэнгеэр хоолойдонь аhашаба. Тэрэ наранай толондо ялалзаhан хурса эритэй хутагаараа хоолойень отолжорхибо. Ягаахан халуухан шуhан адхаршаба. Ангуушан альгаараа тодожо абаhан шуhа хэдэ хэдэ дахин шоршогоносо hоробо» (Когда замерло последнее золотое дыхание изюбра, Хуржаан абга, как волк, бросился к его горлу. Острым лезвием, сверкнувшим в лучах солнца, он перерезал ему горло. Красная горячая кровь хлынула потоком. Охотник подставил ладони под струю, и несколько раз шумно отпил крови» [3, с. 93]. В тотемизме реализуется идея взаимоперехода энергии, потому что «…еда получает семантику космогоническую, смерти и обновления вселенной, а в ней всего общества и каждого человека в отдельности, то есть тотема» [4, с.64-65].  Мифологическая идея превращения и взаимозаменяемости во Вселенной реализуется и в следующем представлении о животном: «Булганшни, хубаа, угаа сэсэн, угаа мэхэтэй амитан юм. Хандагай, бугануудай зүргэ дээрэхи модоной гэшүүhэндэ аhалдаад hуудаг. Модон доогуурнь тэдэнэй гарахада, хүзүүндэнь аhажа гүрөөень таhа хазажа унагаадаг юм. Туруута ангуудай халуун шуhа уудаг хадаа булганшни, хубаа, ехэ hайхан hорьмоhотой ха юм»  (Соболь, паря, очень умное и очень хитрое животное. Он сидит на деревьях над тропкой, где проходят маралы и изюбры. Когда же они проходят под деревом, он бросается им на шею и перегрызает сонную артерию. Соболь пьет живую горячую кровь копытных, паря, поэтому у него такой красивый мех).  [Ябжанов, 1989, с. 98]. Автор приводит такую народную по своей сути точку зрения на животного, которая стала возможна и где-то за счет слитной самоидентификации тотемистического мировоззрения, в котором человек может ассоциировать себя с любым животным.

Жизнь в природных условиях определяет сохранность мифосознания, так, опытный охотник Хуржаан следовал им, например, перед охотой на медведя он проводит обряд, принося воздаяние (сэржэм): «Ой тайгын хүсэтэ эзэн, /hаадаг хуягтай юм haa /байлдаанда бодожо бэлдэ, / hаншагта хатан юм hаа,/ Бэеэ хүнгэлжэ бэлдэ.» (Могучий хозяин тайги, если у тебя есть оружие, готовься к бою. /Если же ты таежная царица, / Разрешись от бремени и приготовься) [3, с. 101]. Охотник напоминает своему юному помощнику: «Эдэшни ехэ амитан гүбэ. Дан дурандаа абахагүйш. Иимэл хадань уг гарабалнай хэр угhаа хойшо hүгэдэжэ, шүтэжэ ябаа юм. Элинсэг хулинсагайнгаа ёhо заншалые мартажа болохогүй бшуу» (Это великие существа. Так просто не возьмешь. Поэтому наши предки с давних пор верили и почитали их. Нельзя забывать заветы и обычаи своих предков» [3, с. 101-102].  Охотник Хуржаан, зная законы природной жизни, сознательно нарушает их, не приглашая на опасную охоту других охотников из-за жадности. Кульминационным же моментом в рассказе становится охота дяди и племянника на медведя в берлоге, во время которой выстрел юного охотника попадает в родного дядю. То, что воспринимается юным охотником как трагическая случайность, с точки зрения опытного охотника, закономерность, перед смертью Хуржаан-абгай говорит о том, что его гибель – это наказание за безмерное число погубленных животных…

Балдан Насанович Ябжанов оставил яркий след в бурятской, советской, российской литературе и тем радостнее для меня, что о нем помнят на родине, в Тунке. Ведь мы живы до тех пор, пока о нас помнят люди…

Ирина Булгутова,

Бурятский государственный университет.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

wp-puzzle.com logo