Ветеран Чернобыля из Тункинского района Бурятии

Тридцать первую годовщину Чернобыльской трагедии отметили 26 апреля. В далеком 1986 году устранять последствия ужасной атомной катастрофы направляли ликвидаторов со всего СССР, в том числе из Бурятии. Был среди них и житель Тункинского района Андрей Иванович Иванов. Ветеран Чернобыля любезно согласился рассказать о своей жизни.

Родился он 28 ноября 1965 года в поселке Сотниково Иволгинского района, что в пригороде Улан-Удэ. В Тункинский район он переехал после школы, когда учился в СПТУ-3, у Сотниковской птицефабрики было отделение в Тунке, это было в начале 80-х. Сначала он заготавливал травяные корма, потом работал на птицефабрике. В поселке Тунка он и осел, женился, родилась первая дочь. Потом Андрея Иванова призвали в армию. В 1986 году он служил срочную службу в посёлке Черкасский в Днепропетровской области, в автобате. Военный шофёр, он ездил на мощных тягачах МАЗ-537, предназначенных для транспортировки танков и иной тяжелой техники.

И в том же 1986 году в роковое 26 апреля на Чернобыльской АЭС в результате ошибки оператора произошла авария. Тепловой взрыв реактора четвёртого энергоблока ЧАЭС распылил на огромную площадь его радиоактивное содержимое. На ликвидацию последствий бросили армию.

— Мы подписали приказ о неразглашении на пять лет. В первую партию, поехавшую после 26 апреля, я не попал, поехал во второй партии, это было 6 июня, выехал в сентябре, точную дату не помню. Больше меня туда не брали, я дозу больше нормы получил. Мы завозили тяжелые грузы, в основном, краны производства ФРГ, потом спецтехнику – радиоуправляемые машины, которые расчищали крышу. Возили бульдозеры Т-130, по три штуки грузили на МАЗ – машина брала до 100 тонн. Подъезжали к самому четвёртому реактору, в 200 метрах от него была площадка, где мы разгружались, там «купол» устанавливали, — вспоминает Андрей Иванов.

Вокруг четвёртого энергоблока как раз начинал возводиться саркофаг, для чего и требовались краны, продолжалась уборка радиоактивных обломков, разбросанных взрывом реактора. Военные жили за пределами тридцатикилометровой «зоны отчуждения» в палаточном городке в полях у села Оранное. Как вспоминает ветеран, там были и стройбат, и дозиметристы, и связь, всего около четырех тысяч человек. Продуктами обеспечивали хорошо, было четырёхразовое питание, работала баня. С жителями Бурятии в «зоне» встречаться не приходилось, единственный земляк, служивший с ним в младшем призыве, поехал в Чернобыль год спустя. Сама «зона отчуждения» оставила довольно мрачные впечатления.

— Всё там было серое, мрачное, всё в какой-то пыли о дезактивационных спецсредств. Ничего там интересного не было – «чёрная дыра». Ехать туда было страшно, особенно по ночам. Первое время мы ездили через город Припять, он был уже пустой. На домах простыни висят, чёрные, всё посыпано средством для обработки. Очевидцы рассказывали, что население вывозили с 27 до 30 апреля. Пустые квартиры уже начинали грабить мародёры, они появились там сразу, как полностью вывезли население. Их на месте расстреливали, сразу, без предупреждения. Потом ОМОН оцепил город, перестали пускать даже нас. Если в закрытый город мародёр залезет, его на месте ложили там. При мне было около трёх-четырёх случаев, это не враньё, это на самом деле было, их убивали на месте. Там на каждом доме поставили сигнализацию. Мы ездили через Припять и слышали выстрелы, один раз нас остановили ОМОНовцы во время рейда против мародёров. Они квартиры грабили, что осталось – безделушки разные, вещи, которые хозяева не увезли. Хотя ценного там шибко ничего не было – разве что аппаратура иностранная, денег в домах в основном не было. Самый страшный случай был, когда я увидел Рыжий лес, участок леса, погибший от взрыва реактора. Там трупы животных лежали, вороны дохлые валялись. Мы стали ездить через него, когда нам перекрыли Припять, а туда дали дорогу. Останавливаться на этом участке дороги запрещалось, там лежали радиоактивные обломки. Вообще, в радиусе десяти километров нам останавливаться запрещалось, даже для «естественных потребностей». Но люди нарушали, если подолгу находишься. Про радиацию как-то не думали, что она нас фактически, съедает. Дезертиров у нас не было. Наоборот, мы как комсомольцы – вперёд, куда позовёт родина, туда и попёр. Мародёрства у нас тоже не было, был военный режим, с этим строго, — рассказывает Андрей Иванов.

Машину после каждого возвращения замеряли дозиметристы, обмывали спецраствором на ПУСО (пунктах санитарной обработки), потом снова замеряли уровень облучения. Если у машины после промывки оставался «передоз», ее отгоняли в отстойник, пока излучение не ослабнет. Но техника накапливала рентегены, ведь металл хорошо впитывает радиацию и долго держит, в итоге машину ждало кладбище техники. Андрей Иванов вспоминае, что на его машине было 80 рентген. Всего он успел сменить две машины. Одной машины хватало не больше, чем на полтора месяца. При выезде с зараженной территории выдавался новый комплект одежды, старый изымался для уничтожения, уже в чистой одежде пускали дальше, в жилой лагерь, там ждала баня. Водителю после рейса разрешалось «двести грамм» медицинского спирта, потом давалось два дня на отдыха. Время от времени водителей отправляли на неделю в санаторий под Киевом, там кормили шесть раз в день, давали фрукты. В «зоне» для защиты от радиации, по словам Андрея Иванова, выдавали респиратор «лепесток» и «форму афганскую».

МАЗ-537

— Говорили, что она в основном передается через пыль, но фактически она была везде, мы этого просто не знали. Дозиметристы были в костюмах химзащиты, но они от радиации в принципе-то не спасали, что в «резинке» он ходил, что без «резинки». Получалось даже хуже, чем нам, потому что они в них парились, и было больше возможности заразиться. У меня официально 20,85 рентген, но наверняка значительно больше получил. Первое время у нас это вообще не фиксировалось, пока не приехали дозиметристы, месяц мы вообще без регистрации ездил. Из средств защиты был только так называемый «лепесток», больше ничего. Проводились инструктажи, чтобы мы там долго не стояли, но как там не стоять – приходилось по полчаса, по часу. Потому что нас десять машин было, пока их одним краном разгрузишь, поневоле приходилось стоять. В июле меня госпитализировали из-за проблем со здоровьем – стало мясо от костей отваливаться, на ногах, на руках, по всему телу пошло. Меня потом в Киев увезли, там около 20 дней пролежал, пролечился. Но дозу не добрал, меня из-за этого до сентября оставили. Сейчас вторая группа инвалидности, зубы все потерял – дёсны «сгорели», всё здоровье там потерял, — говорит Андрей Иванов.

За участие в ликвидации Андрея Иванов награжден орденом Мужества, и юбилейными медалями. Сейчас ему 52 года, он уже три года пенсионер. Проблемы со здоровьем – сильное давление – препятствуют работать. Был инфаркт, проблемы с печенью и почками, что он связывает с Чернобылем. У детей кожные заболевания и нервные болезни, по его словам, он вообще болели чаще, чем другие дети.

Что касается социального обеспечения, по словам ветерана, сейчас льготы отменили, платят компенсацию около пяти тысяч или больше, если не берёшь путёвку в санаторий. Три года назад дали сертификат на квартиру. Общество, по словам Андрея Иванова, относится к «атомным ветеранам» достаточно уважительно, как к участникам войны. Но обслуживание, на его взгляд, раньше было лучше, сейчас больше «отпинываются». Отношение к героическому периоду своей биографии у него неоднозначное. С одной стороны, гордость выполненным долгом, с другой он предпочёл бы, чтобы жизнь сложилась иначе.

— Чего жалеть? Что было, то уже не вернуть. Но если бы была возможность вернуться в то время, я не поехал бы туда ни за что. Учитывая, с какими проблемами столкнулся. У нас в «Союзе Чернобыль» люди умирают по два в год. В прошлом году сразу после торжественного концерта на 26 апреля умер наш председатель Михаил Кабунов, 4 мая будет год. Вскрытие показало, что от сердца только кожица осталась, оно практически выгорело, хотя он все эти годы выглядел бодрым и энергичным, активно работал. Орден Мужества мне дали только через двадцать лет, при Путине получил. Я только в 1993 году узнал, что нам какие-то льготы положены. Но я горжусь, что свой долг выполнил, — говорит Андрей Иванов.

После возвращения из Чернобыльской зоны Андрей Иванов вернулся в Тункинский район, и работал шофёром и трактористом в колхозе «Сибиряк». Позже работал на местном кирпичном заводе. В Перестройку ни одно из этих предприятий в районе не уцелело. В общей сложности Андрей Иванов прожил в Тунке около 15 лет.

— После Чернобыля жизнь в Тунке была очень благоприятным периодом, проходил оздоровление на водах Аршана. А вот к Ниловой Пустыни с радоновыми источниками мне не рекомендуют даже приближаться. После Чернобыля я загулял, почти десять лет пил водку, не просыхая, почти спился, с женой развёлся. Потом чернобыльцы меня образумили, в город перетащили, это было 1993 году, иначе я бы давно сырую земля охранял. Первая жена, с которой развёлся после Чернобыля, до сих пор живёт в Тунке с тремя детьми, у меня уже внуки есть. Я давно уже туда не езжу: с 1993 года по 2005 год был развал, было не до этого, а сейчас как-то уже желания нет. Хотя тем что там происходит, интересуюсь, звоню узнать как дела, с праздниками поздравляю. Они зовут меня туда ехать, но возможности нет. Про конфликт в районе после прошлогодних выборов главы слышал, бардак там у них. Тункинцам могу пожелать здоровья, счастья, перестать конфликтовать, — говорит Андрей Иванов.

Василий Тараруев

Китой-Сибирь

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

wp-puzzle.com logo